"Я рассказала ему, кто я такая, упомянула, что была изгнана из России как сионистка-социалистка. Если его это интересует, предложила я, я могу рассказать о Палестине. Троцкий поднялся из кресла, попросил меня подождать немного и вскоре вернулся с женой. Он представил меня ей и попросил приступить К рассказу. Он хотел знать о положении дел в Палестине и был рад случаю услышать о нем из уст человека, живущего там.
 
У меня не было чувства, что я говорю с чужим. Мне представлялось, что передо мной еврей-скиталец, человек без родины. Это приближало меня к нему, рождало уверенность, что мой рассказ обращен к человеку, способному меня понять. Я несколько раз прерывала мой рассказ вопросом: уверен ли он, что у него нет дел более важных, не навязчив ли мой рассказ; он всякий раз просил меня продолжать, попутно что-то записывая. Наконец, он начал спрашивать. Сколько евреев в Палестине? где они живут - только ли в городах? Ряд вопросов касался киббуцов и Гистадрута [объединения еврейских профсоюзов). Удается ли нам работать в согласии с работодателями в рамках сионистской организации? как мы привозим евреев в Палестину и как они вступают в нашу партию? как воспитывается наше молодое поколение и на каком языке оно говорит? Он попросил сказать несколько фраз на иврите и улыбнулся, услышав, как они звучат. Несколько слов он записал, среди них - Гистадрут, названия партий, географические названия; записал также имена сионистских лидеров. Он, это было видно, спрашивал о совершенно неизвестной ему стране,' и мне казалось, что развернувшиеся перед ним перспективы захвати. И его мысли и сердце.
 
Беседа продолжалась почти три часа. Мой рассказ о нашей борьбе за еврейскую иммиграцию по грузил его в глубокую задумчивость. Я сказала: Вот страна, готовая принять вас; быть может, и вы приедете в Палестину?' Я почувствовала, как мурашки прошли по его спине. Но он справился с собой и спросил уже спокойно: 'А вы не побоитесь принять меня?' Я ответила: 'Нет, мы не побоимся, наша идея ~ сильнее страха перед любым человеком, даже таким, как вы. Троцкий поднялся, подошел ко мне, пожал мне руку и сказал: 'Спасибо. Я давно не чувствовал себя так хорошо. Но вы должны знать, что у меня есть друзья во всем мире, и мы не отреклись от наших взглядов, хоть меня и отвергли Сталин и его опричники. И моих друзей тоже преследуют.' Я ответила, что его преследуемые друзья живут в своих странах, а у него нет пристанища, ибо он еврей. Троцкий кивнул.
 
Мы завтракали вместе. Его жена не проявляла интереса к разговору. Время от времени она задавала ему незначащие вопросы, он отвечал односложно, как если бы хотел отвязаться, и снова расспрашивал меня о Палестине. Особенно его интересовали наши отношения с нашими арабскими соседями. Он спросил, есть ли коммунисты в Палестине и почему они не уезжают в Россию вместо того, чтобы жить в сионистской стране. Он хотел знать также, легальна ли коммунистическая партия, велика ли она. Когда я сказала, что среди создателей киббуцов (Троцкий называл их коммунами) нет коммунистов, он усмехнувшись, бросил: 'В России их тоже нет.' Его очень интересовало положение женщин в Палестине. Он задал мне и личный вопрос: как я попала в Мексику, какова моя миссия. Он показал мне свою библиотеку, которая. занимала целый зал и состояла из книг на разных языках; я заметила, что он очень привязан к этой его единственной собственности в изгнании. Я спросила его: 'Если вам придется покинуть Мексику, что вы сделаете с этой 'библиотекой? не хотите ли передать ее в Палестину?"
 
'Когда после завтрака мы возобновили беседу, он внимательно выслушал рассказ о культурной работе в нашей стране, о библиотеках в каждом селении, о Национальной библиотеке в Иерусалиме, о печати на иврите. Не могу вспомнить всех его вопросов - но не могу и забыт,' как внимательно слушал он о наших детях-сабрах, об их любви к родине. 'я видела, что мои слова проникли в его сердце, что он был рад услышать о мире, '? которым добровольно порвал. Я видела перед собой не человека, который возвысился над всем национальным, а человека, тронутого нашей великой идеей.

Прощаясь, Троцкий просил меня не обнародовать ни факта нашей встречи, ни содержания нашей .беседы: 'Пусть это останется между нами. Иначе, - меня поймут неправильно. Меня обвинят в сокрытии чуждых взглядов, или даже в симпатии к сионизму.' Я обещала ему это - и сдержала слово, промолчав девятнадцать лет."